Регистрация

http://konsar.ru - Стружкоотсос, пылеуловители КОНСАР САРОВ УВП-1200, УВП-2000, УВП-3000, УВП-5000, УВП-7000, УВП-1200А, УВП-2000А

История зарождения и становления криминалистической методики

 Термин "методика расследования преступлений", наряду с которым впоследствии стали употребляться термины "частная методика", "общая методика" и т.п., по общему признанию, своим появлением в отечественной криминалистике обязан В.И. Громову, который впервые ввел его в оборот в учебнике по криминалистике 1935 г., получил дальнейшее развитие в учебнике 1936 г., а затем и в аналогичном учебнике 1939 г. В последних двух учебниках методике расследования преступлений посвящался самостоятельный раздел*(2). Однако криминалистическая методика имеет длительную историю развития, охватывающую и весь период накопления эмпирических знаний, применяющихся при раскрытии и расследовании преступлений. Она непосредственно связана с историей становления и развития криминалистики как науки.

 

История криминалистики рассматривается в работах А.И. Винберга, Р.С. Белкина, И.Ф. Крылова, Ю. Торвальда, А.М. Кустова и других ученых. В связи с предметом настоящего исследования особенно хотелось бы отметить работы И.А. Возгрина, который наиболее полно исследовал историю развития криминалистической методики, а также появившиеся в последнее время труды С.Н. Чурилова и Ю.П. Гармаева.

 

История раскрытия, расследования и предупреждения преступлений непосредственным образом связана с возникновением государства, что подразумевает появление государственных учреждений принуждения (полиции, тюрем и иных пенитенциарных учреждений). Одновременно появляются и совершенствуются средства и методы розыска и изобличения преступников. Так, в законах вавилонского царя Хаммурапи (1792-1750 гг. до н.э.) содержатся упоминания об использовании документов в качестве объектов судебного разбирательства. В Древнеримских Законах XII таблицах (451-449 гг. до н.э.) имеются указания о производстве обысков.

 

В полицейских и судебных актах Древнего Египта периода власти Птоломеев встречаются подобные схемы описания примет преступников, что является прообразом криминалистического "следственного портрета". Самое древнее подробное описание относится к 238 г. до н.э..

 

Об использовании следов при раскрытии преступлений упоминается в ст. 44 главы VIII Древнеиндийских Законов Ману (II в. до н.э. - II в.н.э.), ст. 37 Салической Правды (V-VI), ст. 8 Польской Правды (XIII в.) и в других исторических памятниках. Так, например, в указанной статье закона Ману говорилось, что "как охотник ищет след раненого животного по каплям крови, так царю надо обнаружить след дхармы (преступления) посредством расследования". Также имеются сведения и о других средствах и методах раскрытия преступлений.

 

Названные и иные законы не знали различий между процессуальным и материальным правом. Большинство норм, как сейчас принято говорить, материального права приводилось в непосредственном сочетании с процессуальными нормами, в том числе с первыми описаниями порядка организации розыска и изобличения преступников. Данное положение полностью относится и к развитию отечественного законодательства, которое, как можно судить по известным в настоящее время источникам древнерусского права, содержало рекомендации криминалистического характера, и это дает основание автору сделать обоснованное предположение о существовании уже в древние времена криминалистических методик, точнее - их прообразов.

 

Известны такие источники древнерусского права, как договоры Руси с Византией и другими странами, первый систематический сборник (свод) русского права - Русская Правда. Так, например, во второй статье договора между великим князем Олегом и византийскими императорами Львом и Александром, который был заключен 2 сентября 911 г., говорилось: "А о головах, когда случится убийство, узаконим так: еже ли явно будет уликам, представленным на лицо, то должно верить таковым уликам. Но ежели чему не будут верить, то пусть клянется та сторона, которая требует, чтобы не верили; и ежели после клятвы, данной по своей вере, окажется по розыску, что клятва дана была ложно, то клявшийся да примет казнь". Эта статья свидетельствует о том, что во времена Олега русское общество при разборе обид и преследовании преступников-иноземцев (византийцев) уже не допускало самоуправства и требовало суда над преступниками, чтобы обиженные представили свои жалобы общественной власти, а не сами вершили суд над обидчиками. Исключением из этого правила можно рассматривать статью пятую договора, в которой говорилось: "При поимке вора хозяином во время кражи, ежели вор станет сопротивляться, и при сопротивлении будет убит, то смерть его взыщется".

 

Из смысла статьи третьей также следует, что к числу судебных доказательств того времени относились: поличное (признаки раны, пятна и т.п.), клятва или присяга и розыск, возможно, допрос свидетелей. Главным доказательством и основанием обвинения считалось поличное. В этом случае суд решал дело по поступку, каковой есть "на лицо" (обвиняемый в убийстве был признаваем убийцею, ежели труп убитого был ему уликою). Однако и при главном судебном доказательстве закон не отвергал других доказательств. Клятву по закону должен был давать тот, кто отрицал или отводил от себя улики.

 

Статья 5 договора, хотя и разрешала некоторое самоуправство, преследуя воровство, в то же время запрещала под страхом наказания аналогично воровству насилие, совершаемое кем-либо под видом обыска по подозрению в воровстве: "Ежели по подозрению в воровстве, кто будет делать самоуправно обыск в чужом доме с притеснением и явным насилием, или возьмет под видом законного обыска что-либо у другого, то по русскому закону должен возвратить втрое против взятого".

 

В статье 12 рассматриваемого договора указано: "между торгующими Руссами и различными приходящими в Грецию и проживающими там, ежели будет преступник и должен быть возвращен в Русь, то Руссы об этом должны жаловаться христианскому царю, когда возьмут такового и возвратят его в Русь насильно". Таким образом, преследование преступников не прекращалось и за пределами русской земли.

 

Один из первых исследователей древнерусского права Ф.Г. Эверс следующим образом объяснял процесс доказывания преступления (методику расследования), свойственный временам князя Олега: "Чтобы составить верное понятие о праве, действовавшем во времена необразованности, надобно проникнуть мыслью в дух сих времен, надобно начать с тех простых положений, коим должен был руководствоваться общий человеческий смысл в своих первых учреждениях".

 

По мнению Ф.Г. Эверса, при "основании Государства невозможно сокрушить вдруг, как бы одним волшебным ударом, самовластие частных лиц и с ним тесно соединенное частное мщение, которым до того времени решались все дела племен независимых. Оно исчезает весьма медленно, в течение нескольких столетий, следовательно, еще долго остается могущественным средством к обеспечению себя от оскорблений. Частная месть оскорбленного или родственника все еще остается грозою сильною обуздать злую волю. При таком настроении умов, очевидно, не было нужды обращаться со всяким спором к гражданскому суду. Кроме него оставалось еще одно решительное средство, к коему грубый человек склонен сам от себя, по своей природе. Итак, в те времена не было нужды в таком искусственном судопроизводстве, какое существует в наше время, когда все должно быть решаемо судьей и когда все, даже запутанные дела, должны быть предусмотрены законом. Древние могли довольствоваться весьма простою формою судопроизводства, немногими простыми началами именно потому, что у них вообще немногие дела подлежали суду. Одно из сих простых начал, начало самое первое и очевиднейшее состоит в следующем: "дело должно быть ясно". Так в нашем и многих других Правах достаточно было, когда обиженный носил на себе следы побоев или раны; в таком случае ему верили на слово. Для нас, - продолжает Ф.Г. Эверс, - конечно, представляется весьма странным, что в Древнем Праве так много доверяли истцу; но сия странность, какую мы находим здесь только по отношению к нынешним нашим обычаям, тотчас исчезнет, когда мы рассмотрим внимательно, как думали и действовали в отдаленной древности. ...Кто только поступал со мною неправо, тот обижал меня; или он причинял мне телесное оскорбление, или отнимал у меня мою собственность. Почти не было ни одного иска, который бы по содержанию относился единственно к Частному Праву. Итак, само обвинение было уже в некоторой степени оскорблением для обвиняемого, а потому и напрасные обвинения были весьма редки. Ибо кто легкомысленно обвинял другого, т.е. взводил на него выдуманное преступление, тот не только получал отказ в иске, как у нас бывает, но и тотчас между своими соседями и товарищами прослывал злым человеком, которого надобно остерегаться; он делался позором для своих родственников. ...Кроме того, лживое обвинение подвергало истца мести обвиняемого и его родственников, даже в том случае, когда бы истец одержал верх пред судьею; и тем более надлежало опасаться сей мести, чем сильнее действовало в те грубые времена чувство претерпленной несправедливости. Итак, чем более теперь было причин, удерживавших человека от учинения ложных исков, тем менее надлежало ожидать их, и, следовательно, тем более должно было верить совести истца. Если он доказывал совершенно известные дела посредством внешних признаков или других улик, то после сего никто уже не думал (а по тогдашним временам без сомнений и очень справедливо) подозревать его в ложном обвинении. Такое подозрение, которое, впрочем, весьма редко могло быть совершенно уничтожено, противно было уже самим правилам вероятности, т.к. обиженному не было ни малейшей выгоды вместо действительного виновника обвинять невиновного, а если бы кто и дерзнул на сею клевету, то в таком случае он подвергался гораздо большей опасности, нежели какую надеялся приобрести выгоду. Посему, - делает вывод Ф.Г. Эверс, - главным, основным правилом всего судопроизводства было следующее положение: "если находятся ясные, очевидные признаки совершения известного дела, то обвинение считается достоверным и более уже ничего не требуется; обиженный тотчас получал удовлетворение, определенное законом". Так, в статье четвертой рассматриваемого договора (911 г.) говорилось: "Ежели кто ударит кого мечом, или прибьет каким либо другим орудием, то за сие ударение или побои по закону русскому да заплатит пять литр серебра. Ежели же учинившее сие не будет иметь достатка, - да отдает столько, сколько может, да снимет с себя и ту самую одежду, в которой ходит, а в остальном да клянется по своей вере, что у него некому помочь в платеже, после чего иск прекращается".

 

Таким образом, анализ положений договора Древней Руси с Византией позволяет констатировать зарождение криминалистической методики расследования преступлений, и не только в первых законодательных актах, но и в недрах обычного права. Эта тенденция сохранилась и в последующих источниках древнерусского права, в том числе в Русской Правде.

 

Как известно, Русская Правда существовала в трех редакциях: Краткая, Пространная и Сокращенная. В настоящее время не вызывает сомнений то, что ст. 1-18 Краткой редакции Русской Правды содержат древнейшие по содержанию нормы. Этот комплекс статей условно назван Правдой Ярослава, или Древнейшей Правдой, а статьи 19-40 - Правдой Ярославичей, или домениальным уставом, т.к. служили охраной княжеского хозяйства. Пространная редакция Русской Правды содержит в себе как нормы Краткой редакции, так и ряд других правовых установлений. Историки рассматривают Русскую Правду как свод княжеских законов, источниками которых явились нормы обычного права, княжеские уставы и отдельные постановления. Но до настоящего времени мало изучен генезис Русской Правды, в связи с чем недостаточно исследованы соотношение устного и письменного права при определении основных этапов в истории текста Русской Правды, а также возможности сравнительно-исторического метода в его исследовании. Отсюда следует, что вопросы, связанные с адекватным отражением в нормах права (Русской Правде) сложившихся общественно-экономических отношений Древней Руси, до настоящего времени не могут быть признаны достаточно изученными.

 

Для иллюстрации одного из вариантов происхождения Русской Правды можно привести популярную гипотезу историков о связи данного правового источника с так называемым Законом Русским, который явился "мостиком" между обычным правом и Русской Правдой. По мнению М.Б. Свердлова, во второй половине Х в. изменилось название Закона Русского. Из закона, которым руководствовались великие киевские князья, существовавшего наравне с Правдами других восточных племен, он становился Правдой Русской - основным сводом юридических норм Руси. Новое название указывало на происхождение закона (из Правды восточнославянских племен Среднего Приднепровья) и на функцию (в качестве великокняжеского права, распространившегося на всю территорию государства).

 

Несмотря на то, что Русская Правда оказалась достаточно совершенной и подготовленной для решения самых различных задач, небольшое число правовых норм, записанных в этом источнике, не отражало всего богатства общественных отношений и юридической практики, существовавших в это время на территории Древнерусского государства. Устная Русская Правда продолжала быть правовой основой, которой руководствовался княжеский суд.

 

Первая известная попытка унифицировать нормы русского права была, как предполагают историки, сделана князем Владимиром, который заменил взимание вир за убийство смертной казнью, но затем был вынужден отказаться от этого решения, поскольку виры были одним из главнейших источников княжеских доходов. Вторая попытка была предпринята Ярославом Владимировичем в 30-х годах XI в., составившим Древнейшую Правду, или Правду Ярослава. Предполагается, что Ярослав издал после Древнейшей Правды ряд дополнительных постановлений, как, например, Покон вирный, Устав мостником и т.п. Эти постановления развивали основные принципы Древнейшей Правды или дополняли ее.

 

Следующим этапом в развитии норм Русской Правды явилось окончательное оформление принципов феодального права. По предположению историков, в 1072 г. на съезде Ярославичей была принята Правда Ярославичей, которая получила дальнейшее развитие в постановлениях Ярославичей.

 

Правда Ярослава вместе с новеллами Ярослава и Правда Ярославичей с новеллами Ярославичей существовали самостоятельно. Вероятно, наблюдались противоречия между их нормами или, во всяком случае, существовали различия в формулировках отдельных норм. Естественно, что возникла необходимость в объединении этих двух пластов норм Русской Правды, которое и было произведено в конце XI в. или в самом начале XII в., когда, предположительно, была составлена Краткая Правда. В указанных источниках права, как нетрудно заметить, преобладают нормы, направленные на защиту княжеской собственности. В связи с этим имеются еще большие основания полагать, что наряду с так называемым писаным правом действовали нормы обычного права, или Закона Русского, которые и регулировали общественные отношения как в сфере экономики, так и в сфере защиты экономических устоев.

 

По мере углубления и расширения общественных (как принято полагать - феодальных) отношений появилась необходимость законодательно защищать не только княжеские интересы (его имущество и слуг), но и интересы других феодалов. Данная цель была достигнута с изданием так называемого памятника "Суд Ярославль Владимировича - Правды Русской", в котором преобладали уголовные и уголовно-процессуальные нормы.

 

В 1113 г. был принят Устав князя Владимира Мономаха, который вместе с предыдущим памятником представлял собой русское право в период развития феодальных отношений (XII в.). В условиях распада Древнерусского государства развитие норм Русской Правды прекратилось. Изменения текста Русской Правды, как правило, связываются с деятельностью составителей, редакторов и переписчиков данного источника.

 

В правовом развитии русских земель в XIV-XV вв. стали наблюдаться различия в зависимости от особенностей общественно-экономического развития. Возникают несколько иные правовые нормы, находившиеся в некотором противоречии с нормами Русской Правды. В результате была предпринята попытка переработать последний источник права, причем были исключены те нормы, которые не могли применяться в XV в. Так появилась Сокращенная редакция Русской Правды.

 

На всем протяжении развития норм Русской Правды определенное влияние на данный источник права имели княжеские церковные уставы. Последние не только определяли положение церкви, права и привилегии ее служителей, но и устанавливали пространство действия церковного суда в отношении дел, специально подсудных церкви, и в отношении лиц, которые подлежали церковному суду.

 

К общей норме (требования к расследованию преступлений) можно отнести ст. 77 Пространной Правды, в которой рассматриваются вопросы розыска преступника и усиливающие ответственность общины-верви за обнаружение правонарушителя. Таким образом, сама постановка вопроса об ответственности верви, как и в ст. 3 и 70 этого источника права, подразумевает принятие общиной всех мер к розыску ("сочить", "ищють" в ст. 3) вора ("татя"), что характеризует не только сам процесс, но и определяет существовавшую методику расследования. Ответственность с общины-верви снималась, если она отводила ("отсочала") от себя след благодаря своду, происходившему в присутствии посторонних людей-свидетелей, которых она выставляла. Используемый в ст. 77 термин "след гнать" предполагает производить розыск по следу, учитывая показания очевидцев и свидетелей. Для отвода от себя следа по фактам обнаружения человеческого трупа на территории общины-верви использовался его осмотр, от результата которого зависело решение вопроса о взыскании платежа за голову (головничество). Для разрешения этого вопроса "отправляемы были чиновники для осмотра убитых голов, которые делали осмотр с волостными старостами и с лучшими людьми". Община-вервь освобождалась от головничества, если причиной смерти были обстоятельства, не зависящие от воли человека, или самоубийство. Данное правило использовалось вплоть до времен Петра I.

 

В статье 14 Краткой редакции Русской Правды и ст. 35 Пространной Правды имелись указания на производство расследования с целью выяснения, каким образом и от кого утраченная вещь попала к лицу, у которого она обнаружена (свод). В статье 15 Краткой редакции Русской Правды и ст. 36, 39 Пространной Правды говорилось о судебном разбирательстве в случае, если к похитителю будут иметься претензии и в отношении необнаруженного пропавшего имущества.

 

Об особенностях расследования (об элементах частной криминалистической методики) говорится в ст. 16 Краткой редакции Русской Правды и ст. 38 Пространной Правды, устанавливающих исключение в процедуре свода для дел, касающихся лица, купившего беглого или краденого раба. В данном случае последний должен был передать хозяину раба своего челядина и продолжать розыски при свидетелях в присутствии самого похищенного раба. Когда находился похититель челядина, то он платил штраф, а украденный раб возвращался своему господину. Элементы частной методики расследования прослеживаются и в ст. 2 и 10 Краткой редакции Русской Правды, в которых указывалось, что в случаях отсутствия видимых признаков побоев (кровоподтеков или синяков) потерпевший должен был в доказательство своей жалобы сослаться на показания двух свидетелей.

 

Как было указано, ст. 35 Пространной Правды посвящена своду, т.е. процедуре нахождения лица, незаконно присвоившего чужую вещь, и возвращения этой вещи ее первоначальному хозяину. Хорошо разработанная система свода характерна, как полагают современные исследователи, для большого города, где пропавшая или украденная вещь впоследствии на торгах могла быть неоднократно проданной (переданной). Благодаря своду перекупщики чужой вещи могли рассчитывать на возвращение своих денег, а судебные власти разыскивали виновника кражи или незаконного присвоения чужой вещи. Рассматриваемая статья имеет приписки, согласно которым она могла применяться только к мелкому воришке, кравшему из дома ("клетный тать"), а не к профессиональному конокраду, рецидивисту ("коневый тать"). Последнего выдавали князю на "поток" и "разграбление".

 

Характерной особенностью свода как этапа расследования было то, что розыск коневого татя продолжался по землям, прилегающим к городу, где произошла кража. В этом случае, согласно ст. 36 Пространной Правды, истец получал вместо пропавшей вещи денежную компенсацию в размере ее стоимости от третьего добросовестного приобретателя, который продолжал свод до конца. Одновременно ст. 37 Пространной Правды предусматривала случай, когда оказывалось, что краденое было кем-либо куплено на торгу, причем продавец его не разыскан. В таком случае данная норма предусматривала присягу добросовестного покупателя и выставление двух свидетелей или сборщика торговых пошлин ("мытника"), перед кем была совершена покупка, которые под присягой подтверждали факт покупки вещи на торгу. Последняя норма применялась, как следует из смысла ст. 39 Пространной Правды, и в случаях, когда след преступника вел за пределы города и прилежащих к нему территорий, в чужую землю, где свод прекращался.

 

В статье 38 Пространной Правды указывалось на особенности свода (методики расследования) пропавшего челядина. Так, розыск необходимо было продолжать, основываясь на показаниях челядина, т.к. последний, как отмечал законодатель, "не есть скот". Основываясь на его показаниях ("по языку"), нужно идти от одного его покупателя к другому.

 

Определенные требования (рекомендации) к расследованию убийств содержались в ст. 18 Пространной редакции Русской Правды, согласно которой в случае отсутствия прямых доказательств виновности обвиняемый в убийстве мог оправдаться при наличии семи свидетелей доброй славы. Таких свидетелей в соответствии со ст. 21 и 22 данного источника права разыскивал сам обвиняемый. В тех случаях, когда указанное лицо не могло привести свидетелей в доказательство своей невиновности, в том числе и по обвинению в убийстве, оно подвергалось испытанию железом (удержание в руках раскаленного железа). Такой вид доказательств назывался ордалией.

Рейтинг: 0 Голосов: 0 5551 просмотр
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Навигация

Библиотека