Регистрация

История зарождения и становления криминалистической методики

 

При признании оговорщиком своих прежних показаний клеветническими в отношении оговоренных производился обыск.

Следует отметить, что, согласно нормам Уставной книги 1616 г., обвинительный процесс как архаичная форма уголовного судопроизводства тоже претерпел известные изменения. Так, ст. 18 и 19, не отрицая формальной возможности использования "крестного целования" и "поля" как доказательств правоты участников процесса, сводят на нет их доказательную силу, требуя обязательного проведения повального обыска.

 

Таким образом, не подтвержденная требуемыми доказательствами жалоба истца влекла за собой для обвиняемого необходимость подвергнуться всем этапам розыскного процесса - обыску и пытке.

Законодательная практика выработала положение, включенное затем в рассматриваемую Уставную книгу в качестве ст. 19, которое окончательно уничтожило возможность использования присяги и судебного поединка. Анализ норм Уставной книги 1616 г. позволяет заключить, что законодатель установил следующий перечень доказательств для судопроизводства в порядке розыска: 1) конкретное обвинение с указанием содеянного ("имянно"); 2) наличие порочащих данных повального обыска; 3) поличное или 4) оговор сообвиняемого.

 

Как пишет И.А. Возгрин, сам процесс расследования разделился на две части: до установления подозреваемого (общее расследование) и после его установления (специальное расследование). Общее расследование состояло из собирания слухов, доносов, опросов и т.д. Специальное расследование производилось с целью получения признания подозреваемого. Для этого широко использовались различные способы пыток. Излюбленным способом пытки на Руси (XVII-XVIII вв.) была дыба. Человека привязывали за связанные за спиной руки, веревку пропускали через блок в потолке и таким образом поднимали его. К ногам привязывали бревно или доску, и палач, наступив на это бревно, причинял пытаемому вывих рук в плечевых суставах. В таком положении пытаемого стегали кнутом, горящими вениками и т.п., пока он не сознавался или не терял сознание.

 

Такого рода организация расследования не могла способствовать установлению объективной истины. В XVI в. на Руси уголовный процесс стал дифференцироваться на "суд" и "розыск", т.е. процесс обвинительный и следственный. К середине XVII в. процесс приобретает обобщенную форму судорозыскного характера с производством таких следственных действий, как обыск, "расспросные речи", очные ставки, розыскные справки по приказным крепостным книгам и кадастровым документам. При этом лица, осуществлявшие розыск и суд, строили свою работу не по закономерностям раскрытия и расследования преступлений, а сообразуясь с обстоятельствами дела и здравым смыслом. Известны случаи, когда порядок расследования определялся специальными царскими указами. Так, в 1621 г. лебедянский воевода Михнев по доносу стрелецкого казачьего головы Еремея Толыпина узнал о преступном поведении одного из казаков. По этому извету воевода немедленно приказал привести казака в съезжую "очи в очи" о его разговорах, но казак "в такое слове заперся". Посадив казака в тюрьму и не зная, что делать дальше, Михнев обратился с грамотой на имя царя Михаила Федоровича. В последовавшем по данной грамоте указе царь повелел воеводе допросить казака еще раз, собрать показания свидетелей и даже привести обвиняемого к пытке в застенок, но не пытать, и все следствие прислать в Москву.

 

1.2. Зарождение криминалистической методики

 

Развитие общественно-экономических отношений привело к тому, что в 1648 г. был принято новое Соборное уложение, затрагивающее различные стороны государственной жизни. "Если непосредственной причиной создания Уложения 1649 г., - отмечает А.Г. Маньков, - послужило восстание 1648 г. в Москве и обострение классовых и сословных противоречий, то глубинные причины лежали в эволюции социального и политического строя России, в процессах консолидации основных классов-сословий того времени - крестьян, посадских людей и дворянства - и начавшемся переходе от сословно-представительской монархии к абсолютизму. Указанные процессы сопровождались заметным ростом законодательной деятельности, стремлением законодателя подвергнуть правовой регламентации возможно больше сторон и явлений общественной и государственной жизни".

 

Источниками Соборного уложения явились Судебники, указные книги приказов, царские указы, думские приговоры, решения Земских соборов, Стоглав, литовское и византийское законодательство, а позже (в 1649 г.) в корпус правовых норм Соборного уложения вошли новоуказные статьи о "разбоях и душегубстве" (1669 г.), о поместьях и вотчинах (1677 г.), о торговле (1653 г., 1677 г.).

 

Рассматривая Соборное уложение как источник прообразов криминалистических рекомендаций, следует отметить, что все большую регламентацию в нем получают не только общий порядок уголовного судопроизводства, но и отдельные вопросы проведения розыска и следствия, хотя все еще господствует инквизиционное содержание с формальным порядком оценки доказательств. Вопросам судопроизводства и судоустройства полностью посвящена глава Х (287 статей) "О суде". Правовые нормы в ней представлены не по отраслям права, а по объектам правонарушений, поэтому в одной и той же статье, а иногда и группе соседних статей, посвященных одному и тому же вопросу, нормы материального и процессуального права, как уголовного, так и гражданского, сопряжены.

 

Розыскной процесс (инквизиционный), как и ранее, применялся по наиболее серьезным делам, которые могли начаться: 1) с заявления потерпевшего; 2) с обнаружения факта преступления (поличного) или 3) с обычного наговора, не подтвержденного фактами обвинения ("язычная молва").

 

Розыск осуществлялся, как правило, приставом с понятыми, которые при наличии одного из указанных поводов отправлялись на место происшествия, где производились процессуальные действия, а именно повальный обыск, регулируемый ст. 161-166 Соборного уложения. Хотя повальный обыск уходил корнями вглубь веков, в общинные порядки, а впервые законодательно закреплен только в приговоре о губных делах 1556 г., тем не менее этот вид доказательств вызывал недоверие у законодателя, а точнее властей. "Обыскные люди лгут семьями, организуют предварительные сговоры, говорят "двои речи", мнения распадаются - одни говорят в пользу истца, другие - ответчика". В связи с этим доказательная сила повального обыска ко времени принятия Соборного уложения упала, сохраняя известное преимущество перед свидетельскими показаниями, но уступая общей ссылке (или общей правде).

 

Порядок производства повального обыска в принципе оставался прежним: допрос населения специально назначенными на то лицами производился лично, а показания отбирались в письменной форме. При этом Соборное уложение предусматривало требование не включать в одну запись обыскные речи дворян и крестьян, а писать их раздельно (ст. 161). Возможно, это было продиктовано стремлением избежать воздействия дворян на зависимых от них крестьян. Показания скреплялись клятвой - каждое сословие и национальная группа опрашиваемых приносили клятву по установленному для них правилу. Дело разрешалось в пользу той стороны, за которую высказывалось больше опрошенных. При равенстве голосов обыск повторялся.

Сторона, проигравшая дело, имела право путем жалобы уличить большинство опрашиваемых в лживых показаниях. Тогда, согласно Соборному уложению, в процессе повального обыска проводились очная ставка, сыск ("всякими сыски накрепко") (ст. 162) и даже пытка - "розыскать пыткою" (ст. 163).

Другим видом доказательств была "общая правда", или "общая ссылка", т.е. когда обе тяжущиеся стороны ссылались на одних и тех же свидетелей. В законодательстве общая ссылка встречается в Статейном списке от 17 ноября 1628 г. о порядке судопроизводства. Показаниям на общей ссылке отдавалось предпочтение перед всеми другими видами свидетельских показаний.

Объектом общей ссылки мог быть один или три человека. При расхождении показаний предпочтение отдавалось большинству голосов (ст. 169). Такие лица должны быть очевидцами события, а не теми, кто мог давать показания понаслышке (ст. 172). Общая ссылка, решающая дело, подобно "ссылке из виноватых" (ст. 160), как бы отдавала исход процесса на "волю" самих сторон. Судьи становились лишь стороной, фиксирующей результат.

 

Соборное уложение содержало отдельные нормы, посвященные особенностям расследования наиболее значимых преступлений, а именно: разбоя, татьбы, убийства, поджога, подделки документов и иных "лихих дел", помещенных в XXI главу ("О разбойных и о татьиных делах"). Таким образом, заголовок указанной главы не отражал всего ее содержания. Помимо названной главы некоторые особенности расследования преступлений содержались в иных главах Соборного уложения. Так, например, в главах I и II имеются указания на специфику расследования политических преступлений и преступлений против церкви, в главах III-VI - против порядка управления, в главе XXII - бытовых преступлений, выходящих за пределы татьбы и разбоя.

 

В последующих нормативных актах, которые стали принимать в развитие положений Соборного уложения 1649 г. или носящих самостоятельный характер, тенденция к изложению прообразов криминалистических методик (рекомендаций) пропадает. В процессуальных статьях нормативных актов уделяют больше внимания административным функциям органов расследования (суда) и более подробной регламентации отдельных следственных действий. В то же время следы методических рекомендаций по расследованию преступлений можно обнаружить в других источниках, носящих так называемый индивидуальный характер, например челобитных. В качестве иллюстрации можно привести пример, описанный И.Ф. Колесниковым в статье "Экспертиза подменного письма".

 

26 апреля 1686 г. верхотурскому воеводе, стольнику Григорию Филимоновичу Нарышкину, была подана челобитная. Подьячий приказной избы Иван Пермяков писал в ней, что "объявилось воровское подметное письмо на меня, холопа вашего, неведомо от какого вора и бунтовщика, будто я, холоп ваш, в таможенной избе всякое нерадение вам великим государем и торговым людем тяготу и немочи в обиду чиню". Челобитная заканчивалась просьбой начать "розыск" (расследование).

 

Расследование не подтвердило обвинений, возводимых на Пермякова. Допрошенные "порознь по статьям" 30 представителей торговых людей показали, что от подьячего Пермякова "в таможне обиды к себе никакой не видели".

Не прошло и года, как к верхотурскому воеводе поступила новая челобитная. На этот раз челобитчиком был не только Иван Пермяков, но и таможенный заставный голова Григорий Скорняков. Содержание новой челобитной было следующее: "В нынешнем во 195 г. декабря в 1 день, из дворян тоболянин Андрей Володимеров сын Кляпиков дал нам, холопем вашим, грамотку, а та грамотка с Верхотурья была послана к Москве с тобольским служащим человеком с Афонасьем Папиным. А в той, государи, грамотке писано на нас, холопей ваших, будто я, холоп ваш Гришка, в ваших великих государей казне в таможенном зборе чиню недобор, а в проезде всяких чинов людем чиню ж разоренье и обиды и налоги для своих прихотей и пожитков, а я, холоп ваш Ивашко, написан в той же грамотке ушником и клеветником и накупщиком, будто я из приказной избы в таможню накупаюсь и тако же чиню в проезде всяким чином людем разореньем и налоги".

 

"Просительный пункт" челобитной состоял на этот раз не просто в просьбе произвести розыск, в нем указывались и его методы. Челобитчики просили: "Милосердые государи, пожалуйте нас, холопей своих, вели ево Афонасья допросить, у кого он тое грамотку взял, и тое грамотку досмотреть и по письмам свесть". Другими словами, отмечает И.Ф. Крылов, они просили произвести допрос, осмотр документов и почерковедческую экспертизу.

К челобитной была приложена и сама "подменна грамотка", попавшая в руки челобитчиков.

 

Взяв на вооружение предложенный челобитчиками метод расследования, воевода Нарышкин призвал к допросу конного казака Афонасья Папина, который пояснил, что грамотку ему "в прошлом во 194_ г." дал Микитка Маслов для передачи в Сибирский приказ. Вызванный воеводой на допрос Микитка Маслов заявил, что никакого письма для вручения в Москву он Папину не передавал. Предъявление "воровской грамотки" на допросе Маслова результатов не дало. После этого была произведена очная ставка между Папиным и Масловым, но и она ясности не внесла, т.к. и тот, и другой "сказали прежние свои речи".

Оставалось одно средство - попытаться установить исполнителя грамотки с помощью сведущих лиц, т.е., выражаясь современным языком, путем производства судебной экспертизы. Поскольку у воеводы не было образцов почерка Маслова, от него отобрали "для примеру ...письмо против тое же грамотки своею рукою".

 

В качестве экспертов были привлечены грамотные верхотурские дети боярские Михаил Бибиков, Василий Протопопов, Федор Каменский, Иван Томилов и Беломестных казаков атаман Степан Стадухин. После внимательного исследования внешних особенностей почерка, проявившихся в "воровской" грамотке и в "письме для примеру", эксперты не решились дать категорическое заключение. Их выводы были сформулированы следующим образом: "Письмо-де Микитки Маслова, которое он подал к воровской грамотке для примеру с воровскою грамоткою, многие слова его Микиткины руки сходны; а он ли Микитка тое воровскую грамотку писал, или хто иной, они не ведают".

Такое заключение челобитчиков не удовлетворило, и они обратились к воеводе с просьбой произвести повторную экспертизу, поручив ее более сведущим в письме людям.

Для повторной экспертизы пригласили восемь подьячих приказной избы и площадного подьячьего, которые, несомненно, были более квалифицированны, но и они не опровергли заключение первой экспертизы. В своих выводах они единодушно, слово в слово, повторили его, а также подтвердили своим "рукоприкладством".

 

В конце XVII - начале XVIII вв. организация расследования преступлений совершенствуется. Все более подробную законодательную регламентацию получают не только общий порядок уголовного процесса, но и отдельные вопросы проведения розыска и следствия. Как отмечает И.Ф. Крылов, в России в этот период происходит становление практики врачебного освидетельствования (привлечение к осмотру врачей), проведения судебно-медицинских и судебно-психиатрических экспертиз, а также экспертизы документов.

 

Начавшееся еще с Судебника 1497 г. направление на усиление роли розыскного, или следственного, процесса в ущерб состязательному достигло в указанный период своего апогея*(62). Указом от 21 февраля 1697 г. "Об отмене в судных делах очных ставок, о бытии вместо иных расспросу и розыску, о свидетелях, об отводе оных, о присяге, о наказаниях лжесвидетелей и о пошлинных деньгах" был нанесен сокрушительный удар по состязательной форме процесса и укреплена розыскная форма, что соответствовало тенденции укрепления самодержавия в России. Настоящий Указ предписывал: "А вместо судов о очных ставок по челобитью всяких чинов людей в обидах и в разореньях чинить розыск в брани или в бесчестьи или в бою и в увечье и во всяких обидах и в разоренье" (ст. 1). При этом розыскной (следственный) процесс в соответствии со ст. 11, 12 и 14 Указа 1687 г. применялся при разбирательстве как гражданских, так и уголовных дел.

 

Дальнейшее развитие розыскной процесс получил в "Кратком изображении процессов или судебных тяжб" (1716 г.), являющемся частью Воинского устава, который прежде всего был разработан для армии, но имел и общегосударственное значение. Следует отметить, что образцом для воинских уставов служили шведские военные артикулы Густава Адольфа 1621-1632 гг. в редакции 1683 г. Карла XI. При этом, как отмечал П. Бобровский, "в отношении духа "изображения процессов" следовал учению современных ему (Петру I. - Прим. авт.) немецких, по-видимому саксонских, юристов". Отмечая элементы заимствования из иностранных нормативных актов, П. Бобровский приходит к выводу, что "изображения процессов или судебных тяжб, приложенных в уставе 1716 г. к "военным артикулам 1715 г., не были копией какого-либо иностранного закона; он, очевидно, составлен человеком, основательно изучившим форму военного процесса, господствующую в современной Петру I Западной Европе, и знавшим наш "розыск".

 

Краткое изображение процессов до преобразования военно-судебного ведомства в 1867 г. служило руководством для военных судов, и, кроме того, было время, когда их велено было принять и в гражданских судах. Данный нормативный акт еще не был полным кодексом уголовного судопроизводства. Здесь сохранились термины старого московского обвинительного процесса - "челобитчик" (истец) и "ответчик" (обвиняемый). Отдельные положения этого закона как будто приравнивают челобитчика к стороне старого процесса, поскольку, например, его показание не принимается в качестве полноценного свидетельского показания. Закон говорит также о рассмотрении судом сначала доказательств, представленных челобитчиком, а затем - доказательств, выдвинутых ответчиком.

 

"Однако, - как подчеркивает М.А. Чельцов-Бебутов, - эти указания не должны вводить в заблуждение. "Кратким изображением" введен подлинно розыскной процесс со всеми его типичными чертами. К ним относятся активность суда, преимущественное значение письменности, резкое ограничение прав обвиняемого, превращаемого в объект пытки, и формальная система доказательств, сила которых определена законом".

 

Согласно положениям "Краткого изображения процессов или судебных тяжб" суду отводилась ведущая роль в процессе. Причем в этот период судебные органы и органы предварительного расследования не были отделены. Поэтому процесс не делился на предварительное расследование и разбирательство дела в суде. Характерной чертой уголовного судопроизводства явилось то, что не допускалось судебное представительство.

Процесс начинался с оповещения о явке заинтересованных лиц в суд, где выяснялись претензии челобитчика и объяснения ответчика, причем это делалось уже в письменной форме. Затем суд переходил к анализу доказательств, которые были четырех видов: 1) признание обвиняемого; 2) свидетели; 3) письменные доказательства; 4) присяга (ст. 6 главы I "О доказательствах").

 

Специальная глава посвящена "расспросу с пристрастием" и пытке, условием применения которой законодатель называет обоснованное подозрение судьи о совершении обвиняемым преступления (глава VI). Достаточность оснований определялась формально: одного свидетеля-очевидца преступления было достаточно не только для обвинения подозреваемого, но и для применения к нему пытки. Одного свидетеля, дающего косвенные показания против подозреваемого, недостаточно для применения пытки. Требовалось не менее двух таких свидетелей, чтобы подозрение стало основанием для применения пытки (ст. 2 главы VI). Эта норма была заимствована из общегерманского свода уголовных законов "Каролина" (1532 г.), который действовал в германских землях до конца XVIII в. и, следовательно, был для Петра I собранием вполне актуальных юридических документов.

 

Признание под пыткой и данное перед судом рассматривалось как добровольное признание, которое, в свою очередь, являлось необходимым условием его достоверности. В то же время, если подсудимый, вместо того чтобы подтвердить признание, данное им во время пытки, отвергал его на суде, заявляя, что он был вынужден сделать это по причине мук на пытке, он мог быть подвергнут второй и третьей пытке. Если подсудимый выдерживал все три пытки и все же не признавался, он не подвергался допросу и освобождался после того, как представлял своего поручителя в том, что за истязание над ним не будет мстить. Считалось, что если обвиняемый упорствует в отрицании, то с него должны быть сняты все улики преступления, которые против него выдвигались. В отсутствие новых улик, отличных по своему характеру от предыдущих, пытка не могла быть проведена (ст. 7 главы VI). Соборное уложение 1649 г. таких деталей еще не знало.

 

Порядок производства самой пытки был регламентирован еще Указом от 23 октября 1673 г., согласно которому запиравшихся преступников пытать велено три раза и жечь огнем. При первой пытке велено были им давать 80 ударов "без спуску", при второй - 120, а при третьей - 150. Прочих же людей, если они доходили до пытки, подвергали при первой пытке 50 ударам без спуску, при второй - 80, а при третьей - 100 ударам.

После исследования доказательств суд переходил к вынесению приговора.

Как нетрудно убедиться, законодатель постепенно, начиная с Судебника 1497 г., стал уходить от описания рекомендаций при расследовании той или иной категории уголовных дел. В "Кратком изображении процессов или судебных тяжб" уже невозможно найти подобного рода рекомендаций, которые, как указывалось ранее, были свойственны Соборному уложению 1649 г. В то же время законодатель стал более детально регламентировать процедуру получения конкретных доказательств.

 

Определенным диссонансом к "Краткому изображению процессов или судебных тяжб" звучит именной Указ от 5 ноября 1723 г. "О форме суда". Как прямо следует из текста настоящего Указа, розыскной (следственный) процесс "удерживался", а "между тем как вообще сим указом для всех родов дел предписывалось обвинительное судопроизводство". Противоречие между указанными нормативными актами не могло не привести к различному толкованию в судах, что и видно из Указа Сената от 3 мая 1725 г. "О пояснении 5 пункта Указа 1723 ноября 12 "О форме суда". В нем, в частности, указано, что "Правительствующему Сенату известно учинилось, что в некоторых судебных местах о злодействе изображенное слово в 5-м пункте толкуют разным образом, и от того происходит в судах непорядок". В связи с чем Правительствующий Сенат разъяснил: "злодейство, т.е.: первое, Богохудбники и церковные мятежники, о которых ясно изображено в Уложенье в главе I в первом и во втором пунктах, так же раскольники; второе, противные слова про Императорское Величество и Их Величества высокую фамилию, измена и бунт; третье, смертоубийцы, разбойники и тати, которые пойманы будут, или с поличным приведены, хотя с казенным, или партикулярных людей, тем с пунктов, или с челобитен на них поданных, списков не давать и расспрашивать их как злодеев. А на кого поданы будут доношении в краже чего казенного, или с народу собираемого, или и партикулярных людей, а с тем они пойманы или приведены не будут, с таким поступать по вышеозначенному указу о форме суда, для того хотя такие кражи за злодейство причитаться могут токмо прежде, пока они в том допрашиваны, а подлинно еще обличены не будут, до тех мест злодея признавать их не можно". Таким образом, для собственно уголовных преступлений предписывалось учинять расспросы или, иначе говоря, розыск (следствие). В рассматриваемом Указе сохранено различие между татьбой с поличным и без поличного, из которых последняя не причислена прямо к уголовным преступлениям и потому подлежала обвинительному судопроизводству.

 

До настоящего времени единого мнения историков и правоведов по поводу столь резкого колебания законодателя петровского периода не имеется. Одни их них полагают, что практика розыскного процесса была неудобной; другие - что отказ от розыскного процесса явился следствием волокиты в судах, чему способствовала данная форма процесса; третьи - что изменения, вносимые Указом "О форме суда", представляются не столь уж принципиальными, как это кажется на первый взгляд. В определенной мере этот Указ, как полагают сторонники данной точки зрения, издан не во изменение, а в развитие предшествующего законодательства.

Представляется, что такое "колебание" законодателя могло явиться следствием, либо отсутствием четкого различия в содержании понятий "суд" и "розыск", которые использовались законодателем порою как синонимы ("и не надлежит различать (как прежде бывало) один суд, другой розыск"), либо, как в настоящее время принято говорить, технической ошибкой законодателя.

Как известно, в период правления Петра I была создана Тайная канцелярия (февраль 1718 г.), имевшая первоначальной целью произвести следствие по делу царевича Алексея Петровича. Она располагалась в Петропавловской крепости в Петербурге. В Москве имелись ее отделения. Впоследствии к Тайной канцелярии перешли следствие и суд по делам чрезвычайной важности (покушение на царя, попытки политических переворотов, государственная измена и т.п.). Следствие в Тайной канцелярии обычно проходило с применением пыток. В мае 1726 г. Тайная канцелярия была ликвидирована с передачей всех ее дел Преображенскому приказу, созданному в 1686 г. в подмосковном селе Преображенском для управления Преображенским и Семеновским полками. С 1697 г. Преображенский приказ получил исключительное право следствия и суда по политическим преступлениям, но с известными ограничениями в период существования Тайной канцелярии. В марте 1731 г. Тайная канцелярия была восстановлена как канцелярия тайных розыскных дел, которая была ликвидирована в 1762 г., а ее функции перешли к Тайной экспедиции при Сенате.

 

Характеризуя деятельность Тайной Канцелярии, невозможно не отметить, что каких-либо специальных документов, регламентирующих способы расследования, принято не было. В.И. Веретенников по этому поводу писал: "Никакой инструкции, никакого устава, никакого регламента, никакого даже более или менее общего указа, регламентирующего деятельность Канцелярии, не существует". И далее: "Если в способах деятельности (методики расследования. - Прим. авт.) своей Канцелярия обычно руководилась традицией или, когда традиция оказывалась недостаточной, Канцелярия сама выказывала некоторое творчество, - с надлежащего одобрения конечно, - то, однако, когда приходилось выносить судебные по разным делам приговоры, тут уже все-таки надо было опираться на тот или иной законодательный акт, который бы оправдывал вынесение того или иного приговора... В таких случаях особенно часто привлекались три законодательных акта, нормировавших таким образом судебные функции Канцелярии; это были: вторая глава Уложения ц. Ал. Мих., воинский устав (точнее - артикулы) и указ 10 апреля 1730 г.; кроме того, изредка можно в делах встретить еще ссылки на указы: от 15 февраля 1733 г. и от 25 июня 1742 г.". При этом следует отметить, что Указ от 15 февраля 1733 г. не давал ничего нового в сравнении с Указом от 10 апреля 1730 г., дававшим указания, каким образом наказывать "за ложные оговоры, за ложное сказывание "слова и дела" (о государственных преступлениях. - Прим. авт.) и за донос о произнесении ненаказуемых выражений: "бунтовщик" и "изменник". Указ от 25 июня 1742 г., скорее всего, был издан по частному поводу и является исправлением одного пункта Указа от 10 апреля 1730 г., а именно: "в этом последнем повелевалось крепостных за ложное сказание ими "слова и дела" бить кнутом и затем, если помещик того пожелает, записывать в рекруты".

 

К одним из немногих документов Тайной канцелярии относились "Вопросные статьи", состоящие из "вопросных пунктов" ("пунктов к допросу", "генеральных пунктов" и т.п.). Именно они определяли "методический" ход расследования. Иначе говоря, был разработан реестр вопросов, которые необходимо выяснить при допросе о государственном преступлении: 1) был ли умысел; 2) было ли намерение умысел учинить; 3) были ли соучастники; 4) были ли организаторы ("советчики"); 5) мотив преступления; 6) причины преступления: "из озорства", "спьяну", "недомысла", "сглупа", "спроста".

 

Увеличение нормативных актов, регулирующих уголовное судопроизводство, которые в известной части были противоречивы, явилось объективной предпосылкой необходимости теоретического исследования организации расследования преступлений. В криминалистической литературе отмечается, что одной из первых известных отечественных работ, содержащей описание рекомендаций по проведению допросов, обысков и других следственных действий, является сочинение Ивана Посошкова "О скудности и богатстве", датированное 24 февраля 1724 г. Но в нем отсутствовали рекомендации, относящиеся к порядку производства расследования преступлений.

Символичной стала расправа над И. Посошковым (поднеся свое сочинение Петру I, он в возрасте 72 лет попал в застенок Тайной канцелярии и умер в заключении в Петропавловской крепости), после которой теоретические изыскания в области уголовного судопроизводства в целом и организации расследования преступлений в частности, не успев начаться, окончились. Возрождение таковых началось только в конце XVIII - начале XIX вв.

Рейтинг: 0 Голосов: 0 22495 просмотров
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Библиотека